Рисовать Ирина никогда не училась, но всегда умела. Первым местом, где этот талант ей по-настоящему пригодился, стало СИЗО на Володарского. Через месяц в изоляторе, когда девушка поняла, что ее письма на волю не пропускает цензор, весточки она стала рисовать — и это помогло. По деталям на картинках адресаты считывали, как у нее дела, что положить в передачу. Спустя время, когда политзаключенной пришлось бежать из Беларуси и начинать жизнь в Литве, она снова взялась за карандаш и изобразила историю своего задержания. Показываем.
В целях безопасности имя собеседницы изменено.
Ирине за 20. Ее осудили по «народной» ст. 342 УК, но детали своего дела она просит опустить. Весной 2022-го девушку приговорили к «химии» с направлением, но уже летом она сбежала из страны. Последнее решение далось нелегко. Ира настраивала себя на то, чтобы отбыть наказание, но чем ближе подходил срок отъезда в исправительное учреждение, тем сильнее «ехал шифер».
— Случались нервные срывы, могла проснуться от любой машины, которая въезжает во двор, — описывает свое состояние собеседница. — Знакомые мне как-то сказали: «У тебя есть два варианта: план А — готовиться к колонии, план Б — бежать за границу». По их мнению, рано или поздно, кроме 342-й, на меня бы «повесили» еще 130-ю (ст. 130 УК (Разжигание вражды). — Прим. ред.), так как по ней тоже спрашивали. Понимала, что этого не вывезу. Оставалось одно — бежать.
Бежала Ирина в Литву. Здесь она взялась за акриловые маркеры и зарисовала один из самых страшных периодов в своей жизни.
«Многим говорила о слежке, но никто не верил»
Сначала задержали моих друзей. Понимала, что после этого придут и за мной. Через несколько дней меня вызвали в Следственный комитет, у них было видео со мной с 9 августа 2020-го. Но тогда меня отпустили. После заметила, что по городу за мной стала ездить какая-то иномарка. Внешне одна и та же, но номера постоянно менялись, и это сбивало.
Многим говорила о слежке, но никто не верил, отвечали: «Хотели бы, уже бы за тобой пришли, чего переживаешь, тебе кажется». А мне реально не казалось. Я такой человек, что знаю всех соседей, машины во дворе. Поэтому в один из вечеров меня смутил автомобиль, стоящий рядом с подъездом. Я тогда забыла провод от зарядки, выбежала на улицу… В момент, когда открывала домофон, чтобы вернуться, в дверь резко зашел молодой человек в черной кепке. Раньше я его не видела, еще подумала: «Блин, наверное, за мной». Но он пошел этажами выше. Подумала, может, это в квартиру на пятом, которая сдается, заехали новые люди. С этой мыслью меня отпустило.
А в семь утра в дверь позвонили три сотрудника ГУБОПиК, среди них был тот же молодой человек, который заходил в подъезд. Осознала: это конец.
Вошли они культурно, дома не было суперужасного обыска. Да, цеплялись к красным вещам, но в квартире не особо хулиганили. У меня попросили снять сережки. В этот момент и пришло осознание, что домой я сегодня не вернусь.
Из дневника Ирины:
«Снимая сережки, думала, как не подать виду, что страшно. Хотелось, чтобы меня видели такой, словно я знала, что так будет. Самое важное сейчас было вселить всем (кроме Ирины и силовиков, в квартире находились соседи девушки, с которыми у нее хорошие отношения и которых позвали как понятых. — Прим. ред.) уверенность в том, что все в порядке и скоро буду дома. Я же не виновата. Один из силовиков успокаивал всех и говорил, что все хорошо, сегодня привезем ее назад, а потом ехидно улыбался».
«Лицо попроще, а то ощущение, что ты тут самая умная»
Когда вышли из дома, попросила покурить, ответили: «Еще посмотрим, когда ты в следующий раз покуришь». Дальше со мной разговаривали уже в таком тоне. Привезли в ГУБОПиК. Вышли из машины, один говорит: «Лицо попроще, а то ощущение, что ты тут самая умная». Он, кстати, был более-менее лояльный, разрешил закурить. Сказал: «Иди, это твоя последняя сигарета, по ходу». Что-то такое произнес. Стояла во внутреннем дворике, видела, как падает снег. А они в это время на своей машине меняли номера. Просто достали другие из багажника и перевесили. Для следующего похода…
По коридорам здания меня вели, надев капюшон и опустив голову. По пути особо никого не видела. Потому люди на рисунке черные, не рассмотрела их лица, не запомнила. Но помню, что их было очень много. И я шла вдоль всех этих дверей, вдоль всех этих мужиков…
Из дневника Ирины:
«В коридоре меня поставили [лицом] к стене, на секунду захотелось поднять голову, как в тот же час чья-то огромная рука схватила меня за капюшон и швырнула в кабинет <…>. Меня посадили возле стены, перед всеми, словно на обозрение. „Вот тебе лист, пиши чистосердечное, тогда поедешь домой“, — говорили. „Но я ничего не делала“, — отвечала <…>. В сотый раз мне протянули листик, который отдала обратно пустым. Пару секунд — и я уже повисла в воздухе, меня просто подняли, как мешок. Помню, как у сотрудника от ненависти горели глаза. Мне страшно. Поднялся ор, в кабинет начали заходить все кому не лень <…>.
А вот уже лежу лицом в пол, рассматриваю лакированные туфли. Самые ужасные в моей жизни, хотя они были неплохие. И пока этот блеск режет мне глаза, на ухо кричат, что повесят на меня все: и наркотики, и вандализм, и терроризм. Я все еще в каком-то сне. В моменте кажется, что это какая-то шутка, а потом понимаешь, что вот она реальность и вот она несправедливость. Слушать мои оправдания никто не стал».
Повторяла, что ничего не делала и никого на фотографиях не узнаю. Конечно, их это злило. Может, казалось насмешкой. Один сотрудник психанул и прямо вылетел из кабинета в пене. Молодой такой чувак. Ругался в коридоре. Было слышно, что он беспомощен в этой ситуации, что из меня ничего не вытянешь. Второй сотрудник достал пистолет, стал возле меня и говорит: «Ну ты не бойся… мы тебя сейчас отвезем… никто ничего не узнает». Что-то там такое было. Конкретно не помню. Завершающая фраза у него звучала так: «Только из-за вас потом объяснительную подавать руководству не хочется».
Я так ничего и не написала, меня забрали снимать «покаянное видео», а потом повезли в Следственный комитет.
«Первое время в камере на Окрестина молчала, была очень напугана, если честно»
На Окрестина у каждой камеры лежит куча обуви. Шла по коридору, думала: «Блин, это же чьи-то сапожки… Сколько же там человек может быть? Окна на продоле покрыты матовой пленкой, сквозь них ничего не видно. Только в целом понятно: день или ночь.
Первое время в камере молчала, была очень напугана, если честно. Да и разговаривать не хотелось, казалось, просто умру морально. Приехали еще две девчонки, рассказывали, как их задерживали. С кем-то флиртовали, или еще что-то. Очень напугало, что других принимали не так жестко, как меня. Потом уже узнала, что не всех забирает ГУБОПиК. Размышляла: «Почему со мной так? Почему так привязались к нашей ситуации?» И вот эта фраза, что «на меня все повесят», сильно тревожила. Казалось, они реально что-то нарыли, что я для них какая-то опасность особая.
Девчонки спрашивали: «Все с тобой хорошо?» А я как робот: «Да, все».
Мне дали десять суток. За это время посидела в трех камерах. В последней, где провела шесть дней, была выбита форточка и стоял кошмарный холод. Тело настолько ослабло, что казалось, сейчас просто умру от того, что не могу согреться.
В двухместном помещении нас находилось трое. Какая-то странная женщина, она спала на верхней шконке, на нижней — политическая девочка, а я пыталась под батареей ютиться. Если успевали набрать горячую воду в бутылку, то грелись еще и с ее помощью. Помню, на Володарку (в СИЗО № 1, которое раньше находилось в Минске на Володарского. — Прим. ред.) приехала с красным пятном на бедре, до которого больно дотронуться. Думаю, это было обморожение.
На Окрестина еду нам приносил человек в форме ОМОНа. Я еще удивилась: может, надзирателей не хватает. На ужин обязательно давали что-то соленое (огурец или помидор) или кислое, после чего хотелось пить, но никогда не приносили даже стакана воды. Ее мы брали из-под крана. Позже, когда прочла «Архипелаг ГУЛАГ», поняла, что одна из пыток — это соленая еда.
Периодически ко мне приезжали следователи, поэтому знала, что после «суток» меня отправят на Володарку, и даже радовалась. Один из них (последний) прямо меня успокаивал. Говорил: «На Володарке получше условия». Я ждала, когда меня привезут в СИЗО, чтобы согреться и помыться.
«Ну все, теперь более-менее все понятно»
Момент, когда нужно раздеваться и приседать во время медкомиссии в ИВС или СИЗО, очень унизительный. Даже если в помещении сидит только женщина, осознаешь, что везде камеры и они за тобой следят. А значит, кто-то в другом кабинете все это видит на экране.
Слава богу, стоять голой перед мужчиной мне не пришлось. Просто этого врача я так запомнила, поэтому и изобразила. С ним связана смешная история. Когда во время проверки прошла через металлические ворота, запищала. Подумала, это из-за пирсинга: у меня уздечка во рту проколота и там была сережка. Сказала о ней. «Как это раньше ее никто не заметил?» — спросил медик. А там суть прокола (он называется «смайл»), что он виден только, когда смеешься. Отшутилась: «Не было повода улыбаться». В итоге, кстати, оказалось, запищал не пирсинг, а скрепка от уголовного дела, которая лежала в кармане в штанах.
Дальше был «отстойник», здесь находишься до того, как попасть в камеру. Тут сидели женщины по статье за алименты. Сами понимаете, какие они маргинальные. Хоть я к таким людям неплохо отношусь. Но это был прямо сущий ад. Только увидев у меня сигареты (захватила с собой две пачки, когда ГУБОПиК забирал меня из дома), они пошли на контакт.
Спала я уже в другом «отстойнике». В тот вечер надзирателем был какой-то добрый, обаятельный молодой человек. Пришел и такой: «Хочешь помыться?» «Конечно, хочу», — ответила, я десять дней не была в душе.
Согрелась. Сон в ту ночь был лучший с момента, когда задержали моих друзей. Кажется, я легла и подумала: «Ну все, теперь более-менее все понятно».
«Почти все коридоры на Володарке были темные»
Из дневника Ирины:
«[Перед тем, как заселяться в камеры, нас повели через двор Володарки за постельным. Выдали «улитку» (одеяло. — Прим. ред.), подушку, кружку]. По дороге назад передо мной открылся удивительный вид. Я стою перед замком. Эти башни такие огромные, но восторга не вызывают, казалось, все это сейчас рухнет.
[В СИЗО] нас водили огромными коридорами, их были десятки. Везде десятки открытых кормушек и сотни глаз, которые пытаются рассмотреть тебя, пока ты идешь за водящим. Из цивилизованных коридоров попадаешь в трущобы. Где-то вместо ступенек гнилые доски. Опять коридоры и камеры, какие-то трубы. А вот и карцер. Место, куда переводят непослушных <…>. Опять любимая поза у стены. Я слышу смех из камеры, возле которой меня поставили. Это хорошо, подумала я, со скуки точно не умрем».
Почти все коридоры на Володарке были темные. Единственный светлый, с белыми стенами — это тот, по которому ходили к адвокату. Каждый раз, когда меня вели по продолам, пыталась понять, в каких камерах сидят мои друзья-подельники.
Прогулочный дворик на Володарке был похож на каменный мешок. Стены разрисованы. На них люди частенько оставляли друг другу приветы. Сверху над ним лежала решетка. Она была еще по-корявому сделана: где-то ромбиками, где-то квадратиками… Однажды во время прогулки подняла голову и увидела самолет. Так это место и запомнила.
Следующая картинка — то, как мы ели. Овощи хранили в тазике возле «толчка», там самая холодная зона. Как ни удивительно, но в СИЗО была красная рыба, ее очень много передавали волонтеры.
Кофе, книжки и письма — это моя рутина… На второй месяц в СИЗО поняла, что конверты от меня никто не получает: их не пропускает цензор. Стала искать другие способы связи. Попробовала нарисовать письмо — и поняла, что все дошло. Как? Получила первый ответ.
Что это были за рисунки? Какие-то обычные зарисовки того, что происходило в камере, и в целом, что видела в СИЗО.
На Володарке душ для меня — это такой странный момент: и как пытка, и как способ расслабиться и привести себя в чувство. Почему? Потому что я была немного закомплексованная девушка. А там в предбаннике есть глазки, куда смотрели, например, сопровождающие нас сотрудники-мужчины. То есть ты моешься, вышел обтереться, и в этот момент на тебя, возможно, кто-то в глазок смотрит.
Но, если вы заметите, там есть банка «Нивеи», которая на тот момент была под санкциями. Это кто-то из волонтеров принес шампунь или гель для душа. И мы всегда с этого смеялись, потому что ее никто уже не продавал, а люди все равно находили. И для нас это был такой немножко праздник.
«Такой запомнила Беларусь: красивой, свободной»
Из дневника Ирины:
«Завтра суд. Я помылась в тазике, попросила заплести два колоска, подготовила чистую одежду, которую хранила в насмерть перевязанных пакетах, чтобы запах свободы и чистоты не выветривался. А еще ходит такая байка, что на суды [нужно] надевать новые трусы. Я тоже подготовилась. В таких местах и не в такое начнешь верить. Легла спать, выспаться не получилось. Собрала все вещи в сумки, такие правила, если едешь на суд, то после себя ничего нельзя оставлять, может, ты больше сюда не вернешься, а вещи потом можно со справкой забрать со склада. Свернула свою „улитку“. Долго сидела в туалете и курила одну за одной. В воздухе летал страх. Сейчас он был повсюду <…>».
«Зал суда. Страх. Сердце стучит бешено <…>. Кажется, сейчас сердце разорвется. Я вижу родных. Я держусь. Зашли друзья, которых я просила не приглашать на суд. Я уже не держусь. Я плачу <…>».
Суд был ужасный, поэтому решила его не детализировать. Я настолько была уверена, что мне дадут «домашнюю химию» и выпустят… но вышло иначе.
Из дневника Ирины:
«Приговор. Я еду домой. Но ненадолго. Меня приговорили к двум годам исправительного учреждения. Но мы все знаем, что даже с таким приговором рано или поздно ты окажешься в колонии. Мне не хотелось об этом думать, мне хотелось выйти и утонуть в объятьях своих людей».
Решиться на побег из страны — серьезный шаг. Был август, когда я уезжала. Боялась, потому что границу переходила дважды. Первый раз пришла в точку, в которой оказалось болото, около шести или восьми часов я там блуждала и не могла найти, куда выйти. Потом меня засосало, и я чуть не оставила там свои кроссовки. Вылезла и пошла мокрая в ближайший населенный пункт. Там мне помогли найти жилье. На следующий день я обратно стартовала, попробовала подойти к нужной точке с другой стороны.
В тот вечер был один из самых красивых закатов, что видела. Такой запомнила Беларусь. Красивой, свободной, а не такой, какой до этого ее видела.
«Может, тут есть кто-то? Мне нужно политическое убежище»
Мой последний день в Беларуси отдает теплом. Хоть я и бежала, хоть мне было страшно, но, честно, после этих приемов в ГУБОПиКе даже все это не таким страшным казалось.
Первая картинка — поля, через которые я шла, вторая — болота. А третья — я держусь за забор и прямо кричу: «Может, тут есть кто-то? Мне нужно политическое убежище».
Пересматриваю ли я эти рисунки? Нет, мне немножко не нравится то, что получилось. Хотелось бы сделать это более подробно, потому что много вещей не описано. Например, как на Володарке мечтаешь быстрее доесть суп, чтобы посмотреть, вдруг внизу тарелки нацарапано «Жыве Беларусь». Я бы с удовольствием рассказала, как «замывается» камера, то есть как люди внутри СИЗО обмениваются письмами…
А психологически [как мне это листать]? Жизнь в Европе у меня трудная, так что мне не сложно это пересматривать. Очень непросто с работой, с заработком.
Сейчас на задержание и заключение смотрю как на ситуацию, которая закалила меня и сильно все поменяла. Отношение к жизни, к друзьям, к каким-то элементарным вещам, даже к потребностям. Для меня это не переломный момент, а надломный, после которого все уже по-другому.
Поблагодарить за статью