Владимир Горох писал христианские песни, работал в психоневрологическом интернате и собственными глазами видел, как гниет государственная система. В 2020 году он принял решение действовать и начал готовить силовой отпор милиции. Бывший политзаключенный рассказал «Вясне» о «кореличском деле», о том, как чудом избежал ареста во время побега, как сидел в соседней камере с Витольдом Ашурком в последние дни его жизни и почему даже после тюрьмы, вынужденной эмиграции и потери имущества отказывается считать себя жертвой.
Жизнь до 2020 года. Творчество, вера и осознание несправедливости
Наш разговор начинается с обсуждения творчества и жизни до политических событий. Герой вспоминает выход «Турэмны зборнік твораў беларускіх палітвязняў», куда вошли его стихи.
«Самое главное — не вносить изменения, которые меняют историю, — начинает свой рассказ Владимир. — Недавно вышла книга „Турэмны зборнік твораў беларускіх палітвязняў“, их раздавали в Белостоке. Там мои стихи опубликовали, но написали, что меня арестовали якобы в декабре. Такие искажения неприятны».
Бывший политзаключенный вспоминает, что интерес к искусству появился у него еще в детстве, так как он воспитывался в творческой семье.
«Вообще, я творчество люблю, еще до событий 2020 года сочинял песни христианского формата, писал стихи и музыку. Я верующий, протестант, из пятидесятников, — объясняет бывший политзаключенный. — Моя мама в молодости писала стихи, а папа был музыкантом — играл на баяне, гармошке. В детстве я в четвертом классе был солистом народного духового оркестра в нашем поселке Новоельня. Должен был ехать на республиканский конкурс „Красные гвоздики“, но заболел ревматизмом сердца, и на этом карьера закончилась. Потом учился в музыкальной школе на аккордеоне и трубе, освоил гитару и синтезатор. Когда попал в армию (в пограничные войска на афганской границе в Таджикистане), половина службы прошла в военном оркестре».
Во взрослую жизнь он вошел сначала как будущий агроном. Однако позже переключился на общественную и социальную работу, где собственными глазами увидел системные проблемы государства.
«После армии я учился в сельхозтехникуме на агронома в Новогрудке. Был на четвертом курсе, когда проникся идеей „спасения мира“, забрал документы и пошел работать, — рассказывает собеседник. — К политике особого отношения не имел, но у меня всегда было обостренное чувство справедливости. Последние четыре года до 2019-го я работал санитаром в психоневрологическом доме-интернате в Новогрудке. Проще говоря — дурдом. Там я видел, как не хватает медикаментов, памперсов для лежачих больных, а главные чиновники вычеркивают необходимое из списков. Приезжают проверяющие из санстанции — с санитаров и медсестер собирают деньги, дают взятку, и те все подписывают. Согласно нормам СанПиН этот интернат вообще нужно было закрывать. Я всегда обращал внимание на мелочи и собирал пазлы в общую картину: посмотрю на сельское хозяйство — бардак, на производство — бардак. Везде бардак».
Август 2020 года. От мирных маршей до подготовки силового сопротивления
События предвыборной кампании 2020 года стали триггером. Видя жестокость милиции, мужчина решает не оставаться в стороне и начинает сплачивать вокруг себя людей.
«В июле 20-го в Новогрудке люди устраивали марши: идут с гитарами, поют. И тут их начали хватать, — вспоминает он. — Я возмутился. У меня в сознании произошла вспышка — понял, что Светлана Тихановская — это как свет в конце туннеля. В 90-х я харизматичному, молодому Лукашенко верил, но тогда никто не знал ни о его мозаичной психопатии, ни о том, что его фактически поставила Москва».
Понимая, что мирными акциями режим не изменить, он начал готовиться к более решительным действиям.
«Я включился в процесс. Просто написал в местный чат в Viber: „У меня есть идеи. Звоните“. Я осознавал, что менты тоже клюнут, но хотел найти неравнодушных. Собрал группу: были и студенты, и люди постарше. Первая встреча состоялась в лесу. Это был шаг в неизвестность. Сначала мы действовали проверенным способом: печатали и разносили листовки, я делал это практически за свои деньги, которые зарабатывал на стройке. 31 июля меня впервые задержали. Я клеил плакаты о встрече с доверенными лицами Тихановской на подъездах. Продержали в отделении до четырех утра. Митинг с доверенными лицами Тихановской первого августа состоялся. Я там выступал и пел „Каб любіць Беларусь маю мілую“».
После этого мужчина начал готовить собственный митинг, который должен был предусматривать защиту от силовиков. Но планы не сбылись из-за предательства в своих же рядах.
«Кореличское дело»
«Что касается „кореличского дела“ — определенная доля правды в обвинениях есть. Я не розовый и пушистый. Я действительно готовил митинг и предусматривал силовой сценарий, — откровенно признается Владимир. — Я знал, что если мы соберемся, менты начнут упаковывать людей. Поэтому готовил группу сильных парней: как только начнется задержание, моя группа вступает и молотит ментов, чтобы дать людям возможность разбежаться. Я еще тогда сказал: добровольно Лукашенко власть не отдаст. Только силовое воздействие. Но то, что на меня повесили в суде — что у меня тонна керосина спрятана, что я арматуру уже режу — это чушь. Зацепкой для милиции стали слова моего водителя. На встрече он болтнул лишнего, а это услышал один из наших кореличских, у которого родственник служил в милиции. Он меня тупо сдал».
«Я кричу: „Газуй!“» Побег, подполье и арест
Когда круг вокруг Владимира начал сужаться, он был вынужден идти в подполье. Мужчина описывает, как буквально убегал из-под носа у милиции.
«Шестого августа я вернулся из Минска в Новогрудок. Мне звонит знакомый мент, которому я делал ремонт: „Приедь, надо пару кубов плитки тротуарной положить“, — рассказывает мужчина о дне, когда его чуть не задержали. — Я сразу понял, что пахнет жареным. Плитку кубами не считают! Приезжаю к дому, а родственник хозяйки говорит, что какая-то машина крутится. Он вызвался меня подвезти. Когда мы уезжали от дома и поворачивали на соседнюю улицу, там стояла машина этого мента и майора, который задерживал меня с листовками. Я кричу: „Газуй!“ Мы залетели в другой квартал, я выскочил, лег за припаркованными машинами и наблюдал, как они меня ищут».
Следующие 12 дней превратились в настоящее испытание на выживание. Владимир спал на земле, прятался у родственников и активистов, избегая многочисленных милицейских хапунов.
«У меня в рюкзаке были берцы, балаклава, перчатки и тельняшка. Я ушел в лес. Я пограничник, спать на земле для меня — нормально. Потом перебрался в Новоельню. Интуиция подсказала к маме не идти, пошел к сестре, а у мамы как раз шел обыск. Чуть не попался. Снова убежал в лес. После меня перевезли в Березовку, где несколькими днями ранее я познакомился с Витольдом Ашурком. Мы проговорили несколько часов, я выложил ему свою программу действий. Он тогда сказал: „Мы этих слов ждали десять лет“. Мы сразу поняли, что братья по оружию».
Витольд помог Владимиру найти безопасное место в Лидском районе. Находясь в подполье, мужчина продолжал координировать людей, но один неосторожный звонок стоил ему свободы.
«Партизанил дома в Лидском районе девять дней, меня никуда не пускали, но через интернет и встречи в гаражах я сумел сформировать семь протестных групп. Меня бы застрелили на митингах, так как планы были далеко не мирные. Но я сделал глупость — позвонил с „левой“ симки двоюродной сестре и не выбросил ее. 18 августа вечером за мной пришли трое силовиков в штатском с оружием. Я спокойно собрался, мне надели наручники и увезли в Лидский РОВД».
Шкловская колония, пытки в ШИЗО и смерть Витольда Ашурка. После ареста и скорого суда для Владимира начался долгий этап по изоляторам. Но труднее всего ему пришлось в шкловской колонии.
«Меня осудили быстро. Против меня использовали аудиозапись с наших встреч и мой гневный пост в Viber. Мой сын спасал раненого подполковника на марше, и сына за это задержали и избили. Я на эмоциях написал в чат, что власть зальет страну кровью, использовав слова „мразь“ и „урод“. За это мне пришили оскорбление Лукашенко. А также осудили за „массовые беспорядки“ и назначили семь лет усиленного режима».
Если в СИЗО отношение было более или менее нейтральным, то в Шклове политических начали ломать с первых дней, рассказывает собеседник. Вскоре Владимир оказался в изоляторе.
«Шестого марта 2021 года я приехал в шкловскую колонию. Еще даже переодеться не успели, как нас по одному начали вызывать в кабинет. Там верзила набросился на меня: „Да вы фашисты! Да вас стрелять надо!“ Уже на второй день майор Сазонов составил на меня рапорт якобы за маты. В мае меня бросили в ШИЗО. ШИЗО — это прежде всего пытка холодом. Окно постоянно открыто, даже в мороз, сплошной сквозняк. Спишь на голых досках в майке и тонкой куртке из синтетического материала. Надышишь внутрь куртки, согреешься на час, потом просыпаешься от холода, приседаешь, снова дышишь. Чтобы как-то спать, я делал подушку: вставлял один тапок в другой и засовывал туда рулон туалетной бумаги. Кожа на кулаках лопалась, была как жидкая, не заживала. Лекарства не давали, и я лечил раны обычным хозяйственным мылом.
Меня помещали несколько раз в ШИЗО. В последний раз, в конце 2022 года, меня поместили в ПКТ на 90 суток, во время которых добавили еще 10 суток ШИЗО. Отпустили на три дня в отряд, а затем снова в ШИЗО. На этот раз — на 42 дня. После чего меня перевели в тюрьму. За эти 142 дня я потерял около 25 килограммов веса».
Именно в этих нечеловеческих условиях Владимир стал свидетелем трагедии, потрясшей всю страну — смерти Витольда Ашурка, находившегося буквально за стеной.
«14 мая меня впервые закрыли в ШИЗО. А уже на другой день утром ко мне залетел начальник режимного отдела Сергей Владимирович Карчевский. А с ним еще несколько ментов. Когда я давал ему доклад, немного повернул голову. „Чего голову поворачиваешь?!“ — ударил моей головой о стену так, что набил шишку. Растянул мне ноги и начал молотить дубинкой. Я упал на пол, но они продолжали избивать. Я мог бы дать отпор, но знал: если бы я кого-то положил, прибежал бы резерв и меня просто убили бы.
Я сидел в соседней камере с Витольдом. Я слышал какой-то грохот и движение, казалось, что он там не один, что к нему кого-то подсадили, — делится воспоминаниями мужчина. — Однажды слышал, как Сазонов зашел к нему и избивал. 19 мая я слышал слова: „Помой морду, недоразвитый!“ Это были слова в адрес Витольда. А 21 мая в обед Витольд перестал откликаться. Радиоточку врубили на всю громкость, чтобы заглушить звуки, но я слышал, как бегали менты и говорили, что там „море крови“. Потом пришел опер и сообщил, что Ашурок умер. Для меня это был шок».
После жестокого избиения и внезапной гибели соратника буквально за соседней стеной Владимиру пришлось бороться не только с тюремной администрацией, но и с парализующим внутренним страхом.
«И вот после того, как меня избили, и после того, как погиб Витольд, я осознал: я могу отсюда просто не выйти.
После этого у меня какое-то время была настоящая фобия — я очень боялся ШИЗО. Меня не напрягало само одиночество, я люблю размышлять и нормально переношу изоляцию. Но меня напрягало ощущение того, что здесь шаг вправо, шаг влево — и тебя могут убить. Когда тебя бьют в закрытом помещении, из которого физически нет выхода, от безысходности просто начинаешь задыхаться. Это понимание, что ты полностью в их власти и что любое наказание может стать последним, было самым тяжелым давлением».
Промзона, перевод в тюрьму и самообразование
Опасаясь авторитета бывшего активиста и его влияния на других заключенных, администрация начала изолировать его от остальных, бросать в ПКТ, а позже перевела на строгий тюремный режим.
«В колонии администрация начала бояться моей консолидации с другими зэками. Начальник оперативного отдела ввел запрет на коммуникацию со мной. Но люди все равно мне помогали. Менты специально подсаживали ко мне парней из других отрядов, чтобы я на них „стучал“. А я делал наоборот — предупреждал ребят и стучал на самих ментов. На промзоне я работал на швейной фабрике. Там были очень большие армейские заказы. Когда началась война, мы шили военную форму для россиян, спальники. На столярке другие узники делали деревянные ящики для мин и для „Градов“. На промке была возможность ходить между этажами, и я использовал это время для оперативной работы — искал идейных людей».
Чтобы прекратить коммуникацию Владимира с другими, администрация назначила ему статус «злостного нарушителя» и внесла в «список террористов».
«Меня бросили в ПКТ на 90 суток, потом еще в ШИЗО. Всего под „крышей“ я провел 167 дней, — подсчитывает бывший политзаключенный. — В какой-то момент от физического истощения и издевательств хотелось просто разбить себе голову о стену. Но я остановил себя: мне есть ради кого и ради чего жить. Меня перевели на тюремный режим и внесли в список „террористов“. Это означало полную финансовую блокаду — ни одного денежного перевода я не получил, отовариваться не мог. Одна бандероль на два килограмма в год. Мы в камере выживали вместе. Когда была одна сигарета — делали три самокрутки из малюсенькой бумажки».
Почти три года в четырех стенах Владимир использовал для внутренней трансформации и самообразования, не давая ненависти уничтожить себя изнутри, рассказывает собеседник.
«В тюрьме психологически было даже легче. Я изоляцию переношу нормально. В библиотеках колонии и тюрьмы находил книги историка Виктора Суворова, историю ВКЛ, работы по психологии Эриха Фромма и Роберта Грина. Я написал около 20 стихотворений, разрабатывал свою программу развития общества на 20 пунктов — от медицины до судебной системы. Меня держала цель. Я не имею ненависти, ненависть съедает. Я хочу справедливости. Моя позиция относительно силовиков после победы проста: тех, чью вину не докажешь прямо, нужно ставить перед выбором. Либо пишешь чистосердечное признание и сидишь по закону, либо мы тебя закроем „по беспределу“. Идеологические же враги должны быть просто депортированы из страны».
Свобода, эмиграция и жизнь с чистого листа
Освобождение принесло новые испытания: эмиграция в Польшу, потеря имущества и необходимость строить жизнь с нуля в 53 года.
«Сегодня я в Варшаве. Дети разъехались: кто-то в Украине, старший сын в Познани, младшие в Беларуси. Режим лишил меня всего имущества. Документов нет, водительские права исчезли, даже любимая гитара, которую мне подарили 20 лет назад, осталась дома. И я даже боюсь просить кого-то ее передать, чтобы не подставить людей, ведь я же официально считаюсь „террористом“».
Потеряв практически все материальное, бывший политзаключенный отказывается считать себя жертвой обстоятельств. Он сознательно блокирует негатив и фокусируется на том, что имеет сегодня.
«Я научился отпускать прошлое и управлять своими эмоциями. Когда приходит боль или грусть, то я просто не даю им долго задерживаться в голове. Сейчас я работаю на стройке. Полгода один только хлеб насущный. Конечно, трудно, нет времени на творчество или политику, так как нужно становиться на ноги, но это все временно. Мне некогда в депрессии валяться. Я не играю роль жертвы: „Ой, как я пострадал“. Да ну его! В негативе никогда не добьешься позитивных результатов».
Несмотря на сложный процесс адаптации, Владимир с оптимизмом смотрит в будущее и ощущает сильную поддержку.
«Я очень благодарен польскому народу и государству за солидарность. Я встречался здесь с представителями власти, и они заверили: „Польша никогда не оставит Беларусь“. Также я безмерно благодарен нашим беларусским инициативам и волонтерам, которые помогли с квартирой и документами. Нам здесь никто ничего не должен, поэтому каждой помощи нужно радоваться и за нее благодарить. Я дышу свободой, я вижу возможности и не собираюсь сдаваться. Я живу в настоящем времени. И точно знаю: я найду возможность идти к своей цели дальше. Главное — живой. А без улыбки — никуда».